От его имени и ведется повествование.
Первого сентября тысяча девятьсот тридцать пятого года я, уже третьеклассник, пришел в школу, во дворе которой отыскал своих друзей. Они стояли кучкой, расстроенные, у сломанной кем-то березки под окнами нашего класса. Эти березки мы посадили прошлой весной вместе с нашим учителем Николаем Марковичем. Он сам где-то достал саженцы, и каждый из нас посадил по одному деревцу. Посадил свое деревце и Николай Маркович. Вот оно-то и было сломано.
По звонку мы молча отправились в класс, расселись за парты и стали ждать учителя.Его все не было. Наконец дверь распахнулась и вошел директор. Оглядев нас и поздоровавшись, он подошел к окну, долго смотрел на уже слегка тронутые осенью березки, затем повернулся к нам и, глядя куда-то мимо нас, глухо проговорил:
— Вот что, ребята… Вашего учителя… нет. Он уехал. И, наверное, не вернется. Завтра или послезавтра у вас будет новый учитель. А сегодня идите домой.
И он быстро вышел из класса.Мы опешили. Как так уехал? И не попрощался с нами? А ведь мы его так любили. К нам в класс он был назначен в прошлом году. Он увлек нас походами по окрестностям станицы, и мы, местные пацаны, знавшие, казалось, каждую балочку в округе, вдруг по-новому увидели и узнали и свою станицу, и курганы посреди степей, и нашу речку. Он умел так интересно и увлеченно рассказывать, что нам казалось, будто он открывает перед нами новый, неведомый доселе мир. Даже ученики из других классов — и старшеклассники в том числе — стали ходить с нами в походы. Николай Маркович только радовался, когда много ребят собиралось. А мы тихонько ревновали своего учителя к другим классам.
Ошарашенные сообщением директора, мы еще немножко посидели в классе, а потом неохотно поплелись на улицу. Было тепло. По домам расходиться не хотелось.
— Пошли на речку, — предложил кто-то. И мы до полудня просидели на берегу, наблюдая за дикими утками и прислушиваясь к шороху и писку мелких пташек в камышах. А когда возвращались домой и проходили мимо школы, услышали от старшеклассников невероятное: наш учитель оказался врагом народа. По станице тоже уже поползли слухи, неясные и противоречивые. Взрослые — родители и учителя — говорили об этом шепотом и (мы это ощущали) с недоверием. Проходили дни, а эта новость продолжала будоражить людей.
— Ну какой он враг? Разве может враг так любить детей?
Сомнения родителей сменялись уверенностью в невиновности учителя. А если взрослые не верили, что Николай Маркович — враг, то как мы, его ученики, лучше других знавшие его, могли в это поверить?
Мы восьмилетними мальчуганами ужасный тридцать третий год видели и запомнили на всю жизнь истинных врагов народа. Их сейчас в станице нет, и где они — Бог знает. Но их злые лица четко и ясно запечатлелись и в моем сознании и в памяти всех, кто сумел выжить. Они ходили по дворам с длинными, заостренными на концах прутами-щупами, которыми «прощупывали» в сараях и хатах земляные полы. И если находили что-нибудь съестное, забирали и увозили с собой, оставляя за людьми право умирать с голоду. Они разбивали плиты и разламывали печи. Как-то однажды днем они зашли к нам, поковыряли пол, пробили духовку в печи, но ничего не нашли и удалились. А вечером отец с матерью достали откуда-то немного семян сорго и, просушив их, стали на столе растирать кувалдой, отчего стоял такой грохот, что заглушал все звуки. Увлеченные работой, они не услышали и не заметили, как появились в дверях эти сволочи. Отец побледнел, а мать загородила собой измельченные семена. Они оттолкнули ее так, что она упала на пол, смели со стола крупу, высыпав себе в карманы, и, уходя, пригрозили:
— Завтра с обыском придем, куркули.
Обычно они вечером по домам не ходили. А в этот раз возвращались с какого-то совещания, услышали грохот. И зашли.
Помню, я в эту ночь так и не мог уснуть: очень хотелось есть. И не плакал. Да я и не помню, чтобы кто-нибудь плакал или смеялся в ту зиму. Во мне иногда поднималась какая-то отупевшая ненависть. И в тот вечер хотелось выскочить во двор, где у меня был спрятан старый, заржавевший, с отбитой колодкой кинжал, схватить его и вонзить кому-либо из непрошеных гостей в спину. Но злоба быстро проходила, уступая место такому же отупевшему безразличию.
Отец утром уходил куда-то на работу, а мать с двумя-тремя женщинами отправлялась в степь — там они раскапывали мышиные норы, выбирая из них заготовленное мышами на зиму кукурузное зерно. За день они набирали до двух килограммов кукурузы. Дома, несколько раз промыв и просушив на плите, варили его в чугунке. От этого в комнате стоял неприятный мышиный запах, а зерно было горьким и невкусным, хотя о вкусах тогда понятия не имели.
И вот когда родители уходили, я запирал на замок двери, осторожно вышмыгивал из калитки и, увидев уже собравшихся на улице мальчишек, спешил к ним, так как боялся оставаться дома один: по улицам слонялись чужие люди, которые заходили и во дворы. Бродяги воровали собак и кошек, если таковые у кого-то еще оставались, и съедали их. Поговаривали, что они детей тоже воровали и ели. С отросшими волосами, с опухшими лицами и ногами, на которые никакая обувь не могла налезть, они медленно брели по улицам, заглядывая во дворы. Во время встреч с ними мы сходились в кучу, плотно прижавшись друг к другу, и с замиранием следили за каждым их движением. И когда они уже проходили мимо, мы еще долго глядели им вслед испуганными глазами.
Вместе мы отправлялись к стоявшему в центре станицы колхозному амбару. Возле него всегда, как воробьиные стайки, кучковались мальчишки. Некоторым удавалось, несмотря на охрану, подлезть под амбар, стоявший на больших белых камнях. Там они сгребали вместе с землей просыпавшиеся сквозь щели пола зерна и вылезали оттуда счастливые, довольные. Но это могли позволить себе только ребята постарше, а нас, мелюзгу, прогоняли от амбара. Некоторое время пооколачивавшись здесь и убедившись, что ничего нам так и не перепадет, пополнив ряды такой же отторгнутой от амбара мелюзгой, мы шли за станицу, где за выгоном находилось поросшее одичавшей сиренью кладбище. У каждого имелся нож или заостренная железка, или, как у меня, кинжал, которыми мы между кустами сирени выкапывали луковицы подснежников и, немного содрав кожуру, поедали их. По вкусу они напоминали сырой картофель и считались хорошим лакомством, но попадались редко. Больше всего было корней «собачьей петрушки», которые сильно горчили, но мы ели их тоже. Заглушив голод, мы ложились в круг на землю между могилами, поджимали ноги к животам и лежали неподвижно. У большинства из нас появлялись рези в желудках, а когда лежишь без движения, они постепенно проходят.
Окончание здесь