— Вы не верите в судьбу? В предопределение? Напрасно, напрасно. Случайные совпадения, как вы их называете, только подтверждают существование и закономерность случаев…

Две немолодые уже женщины вели беседу в купе скорого поезда. Они, как оказалось, ехали в один и тот же небольшой городок, каждая из них давно в нем живет, но знакомы они не были и никогда раньше не встречались. И то, что они сейчас ехали вместе, тоже было чистой случайностью.

В купе чисто, уютно, покойно, они поужинали своими припасами, попили чаю, разговорились. О, эти ни к чему не обязывающие дорожные откровения! Как они облегчают сердце, как западают в душу, как много общего, родственного вдруг открывают в собеседниках, как хочется продлить очарование такого общения, но это ненадолго.

— Вот, послушайте, что я вам расскажу. Детство мое прошло на хуторе, возле разрушенного монастыря. В монастыре после революции образовали коммуну, а мы были дети коммунаров — пионеры, комсомольцы — и ни во что такое не верили. Хутор большой, детей в нем много, даже своя семилетка была. Так вот, учебный год в школе заканчивался, мы уже чувствовали летнюю свободу, тут еще такой славный, теплый дождь прошел, чудесную радугу над хатами развесил. Тепло, наконец тепло, и высыпали на улицу, бегаем по лужам, по мокрой траве. Старушки нам кричат: «Осторожнее! Смотрите под ноги, много змей выползло».

Ребята постарше, мои одноклассники, собрались у моста через речку. Я хорошо помню имена своих одноклассников: Юра Раров, Гена Гук и Костя Поливода. Трое лупили палками по земле, остальные сидели на перилах. Я тоже хотела усесться, но вовремя заметила серые блестящие ленты убитых змей, развешенных на перилах. Те, трое, добивали очередную.

И тут появилась она, женщина в черном. На ней была темная старенькая юбка до земли, темная кофточка в мелкий цветочек и темный платочек в крапинку, повязанный до бровей. Мы не видели, откуда она взялась, на улице никого из взрослых не было, все на работе. Это была очень старая женщина, но ходила она прямо, без палочки, и лицо у нее было без морщин, цвета светлого воска, сейчас сказали бы — пергаментное. Большие ее черные глаза смотрели строго и печально. В них блестели слезы. Она перехватила Юркину руку и тихо, внятно сказала: «Не делай этого». Юрка попробовал освободиться, но не смог, а после ее слов опустил палку. Змея уползла в камыши, а женщина обвела мальчишек грустным взглядом и так же тихо сказала, глядя на Юрку: «Ты скоро умрешь, очень скоро. Будет много крови, очень много». Вздохнула, взглянула на Генку и продолжила: «Ты проживешь только полжизни — и тоже — кровь». А Косте Поливоде предсказала: «Ты всю жизнь проведешь в тюрьме». Мы подавленно молчали, а она так же быстро исчезла, как и появилась.

— Ну и что, сбылось? — спросила собеседница.
— Два предсказания уже сбылись, а третье еще неизвестно.
— Да как же так?!
— А вот, слушай.

— В то лето к нам на хлебоуборку прислали солдат на зеленых армейских машинах. Носились по полям как вихри, только пыль за ними клубилась. На краю хутора был зерноток, сюда свозили зерно от комбайнов и отсюда же, уже очищенное, отправляли на элеватор. От тока дорога шла ровная, потом поднималась на взгорок. Наши мальчишки повадились цепляться за задний борт машины, чтоб, взобравшись в кузов, немного прокатиться. Им это удавалось. И в тот раз Юра взобрался в кузов на зерно, а навстречу шла машина от комбайна, и тоже с полным кузовом. Юра, наверное, решил на ходу перепрыгнуть из одного кузова в другой, когда машины поравняются. Он пригнулся, но сорвался и оказался между бортами машин. Его измятое, растерзанное тело хоронили в закрытом гробу. Было много крови. Как мы плакали… Это было первое большое горе в нашей жизни.

Женщины помолчали. Мягко стучали колеса, светила луна в ночном окне. Спутница продолжала:
— На следующий год семилетку на хуторе закрыли, и мы разлетелись кто куда. После училища я уехала на целину, о наших хуторянах мало что слышала. Лет десять спустя приехала в отпуск, зашла на почту. Там со мной поздоровался мужчина с посылочным ящиком в руках.

— Что, не узнала? — спросил.
Передо мной стоял очень худой, бледный человек, волосы на его голове были коротко острижены и росли клочьями.
— Я сам себя не узнаю. Хутор помнишь?
Меня осенило: Генка, Гена Гук?
— Где ты, как?
— Да здесь я, здесь, в станице, живу, — и рассказал, как на последнем году службы к ним в автороту пришел вербовщик, звал ехать на какой-то рудник, сулил золотые горы. Насчет большого заработка не обманул, а вот про то, что рудник урановый, промолчал. Я там только два года проработал, машину купил, но стал слабеть, голова кружится и так далее. Врачи запретили оставаться дальше. Вернулся домой, здесь за меня взялись мама и бабушка. Та козьим молоком отпаивает, эта травы какие-то отваривает. Я ожил. Дом построил, детей поднял, но болезнь вернулась. Мне еще и сорока нет, а я как старик. Врачи говорят, надо делать пересадку костного мозга, донора ищут. Надеюсь, поможет. А это яблоки туда, на рудник, посылаю.

Мы расстались, и, оказалось, насовсем. Я еще отпуск не отгуляла, как сообщили — Гена Гук умер. Белокровие. Не дождался он донора.
— Да, судьба, — вздохнула собеседница, — предопределение.

Через ночь, через степь, через родные российские просторы несся без остановок скорый поезд, оставляя за собой, как в прошлом, километры, полустанки, разъезды и судьбы. В купе умолкли разговоры, одна из женщин, выговорившись, уснула, а второй не давала спать какая-то странная, неотступная мысль, какие-то обрывки воспоминаний, разговоров. Они цеплялись одно за другое, образуя связь, потом все рассыпалось и в голове началась новая работа, надо было все додумать до конца… И, наконец, вот оно, получилось. Если бы спутница проснулась, она бы ей рассказала, как пару лет назад по делам близкого человека сидела в приемной начальника одной из ИТК (исправительно-трудовой колонии) в Адыгее. Был обеденный перерыв, и начальник только что ушел. В приемной за столом оставалась секретарша, она перебирала стопку формуляров на заключенных, которые ей предстояло подать начальнику на подпись. И вдруг она воскликнула: ну надо же, 50 лет в заключении!..

— Столько не дают, — вяло откликнулась посетительница, занятая своими мыслями.
— Это по совокупности. Вот, пожалуйста, — на первом году службы в армии осужден военным судом на пять лет шрафбата за дебош в части, оскорбление командира. Через три года переведен из штрафбата в лагерь в Пермскую область для отбывания оставшегося срока. Перед самым окончанием — побег, еще добавили пять лет, и снова лесоповал на севере. Опять побег, опять суд, еще срок и отправка на шахту в Воркуту. Оттуда переведен в Норильск, потом — на Калыму, еще один побег и новый срок. Здесь он уже не бегал. Но зато дважды ему добавляли срок за участие в лагерных беспорядках. С Калымы попал в Хабаровский край и даже в строительстве БАМа участвовал.
— Да, и оттуда наконец освободился, — вмешался в разговор мужской хрипловатый голос.

В приемную тихо вошел высокий мужчина в темной одежде зека. Это был старый человек с большими натруженными руками.
— Как же освободились и… у нас? — спросила секретарша.
— Да вот так. Только вышел и снова сел, — видно было, что человеку хочется поговорить с женщинами, и он продолжил:
— На БАМе меня из лагеря как освободили, привезли на станцию, купили билет и оставили. А дорога-то новая, пассажирские поезда ходят раз в двое суток. Мне ждать еще полтора дня. Есть хочу, пить хочу, а на вокзале ничего нет. Вокзалы там красивые, ничего не скажешь, а вот насчет бытовых удобств — труба. Нашел я в зале ожидания буфетик, да только в нем ничего не было: засохшие пряники, как бетон, и что-то в жестяных банках. Я взял и то и другое, думал, размочу пряники этой ерундой, все же еда, но не получилось. Немножко отпил и задремал на скамейке. Ночью слышал какой-то шум, но не встал, я к шуму привык. А утром проснулся от крика: «Убили, украли, воры!». Крик такой, что в ушах звенит. Пришли дежурный по станции, милиционер, расспрашивают буфетчицу, что-то пишут, подходят ко мне, спрашивают, не видел ли я чего.
— Не видел, — отвечаю, — спал.
— А это что у вас, — и на банку показывают, — из буфета?
— Ну, да.

Меня забрали. Через два дня судили и дали два года. На кичмане, простите, на пересылке молоденький такой офицер меня спрашивает: «Ну что, дед, куда тебя определить, на север или на юг? Север ты уже весь объездил, давай на юг». У меня сердце оборвалось, сейчас отправит в Среднюю Азию каналы рыть, там мне и хана.
У офицера еще вопрос: «Ты про Адыгейскую республику слышал?». Я слышал.
— Вот, — говорит, — два места есть. Одно в лагерь возле города, другое — в лагерь возле аула. Я выбрал аул. Если что, подумал, до своего хутора ужом доползу. Так я здесь оказался. И вот освобождаюсь по амнистии.

Обеденный перерыв закончился, пришел начальник. Секретарша понесла ему бумаги, потом выходит и зовет: «Поливода, Константин Михеевич, зайдите», и дверь перед ним открывает. Я почему-то обратила внимание на его фамилию — длинная и немного греческая. Через минуту он вышел с новеньким паспортом в руках.
— И куда же вы теперь? — спросили мы обе.
— Домой, на хутор возле станицы Роговской, может, слышали?

Мне эти места были знакомы… Так я услышала о судьбе третьего мальчика. Еще в начале рассказа, когда собеседница в поезде назвала третью фамилию, во мне что-то дрогнуло, я все пыталась вспомнить, где я ее слышала раньше, чем она меня поразила? И потом, это предсказание: «почти всю жизнь проведешь в тюрьме». Он, без сомнения, это был он.

Почему я ничего не сказала своей спутнице? Что удержало? Просто, думаю, все было так ошеломительно. И лишь потом все выстроилось в законченную историю. К тому же утром нужно было готовиться к выходу и мы не возвращались к вечернему разговору.

Мы расстались в утренних сумерках на перроне. Ее встречали родственники, меня ждало такси из нашей станицы. Больше мы не встречались. Наверное, это тоже промыслительно.

Валентина БОНДАРЕВА, член Союза журналистов России.

Еще много интересного в нашем читальном зале