Каждое лето, ближе к сезону созревания гибридной алычи в колхозных садах, вечерние улицы казачьего хутора неизменно пустели. Точнее, встретить на них можно было разве что девушек, гуляющих под ручку с подружками по обочине единственной асфальтированной дороги. Мужское население, молодое и не очень, на это время исчезало. Причиной тому был лагерь труда и отдыха «Родник», куда аккурат в начале июня привозили студенток. Ну, как студенток? Учащихся нижегородского колледжа для будущих закройщиц, маникюрш, кассирш и мастериц по изготовлению художественных изделий из бересты. Сопровождал их целый штат воспитательниц, медсестер и прочего педперсонала, также не лишенного женского очарования. Многие из дам ездили сюда как на курорт каждый год, отрываясь на свободе по полной программе. Домой везли собственноручно закатанные банки с вареньем, свежие колхозные яблоки и незабываемые впечатления о жарких летних ночах.

По прибытии в лагерь приезжие в первый же день обносили вишни с деревьев, растущих возле домов хуторян, полагая — раз не за забором, значит — ничье. Ходили толпами прямо посредине дороги — деревня же, шокируя местное население голыми нижегородскими ногами в коротких шортиках.

Особи мужского полу, позабыв, что они чьи-то парни, мужья, а то и отцы, устремлялись к «Роднику», как олени в гон, в расчете на «свежее мясо» и легкую добычу. И что скрывать, «Родник» поил — к всеобщему возмущению широкой общественности, озабоченной резким падением нравов на отдельно взятой территории.

Горьковчанок можно было понять — ухажеров здесь находили даже самые неказистые барышни. У сельских парней, не избалованных вниманием местных недотрог, при виде гораздо более раскрепощенных горожанок (пусть и не таких колоритных, как кубанские девчата) просто падала планка. Пытаясь насытиться впрок вплоть до следующего лета, они каждый свободный вечер, что называется, припадали к «Роднику».

Мириться с таким положением дел не хотели ни колхозное начальство — с таких работниц, спавших после бурных ночей на ходу, в саду не было никакого проку; ни обделенные вниманием хуторские девчата. Вместе с решением вернуть принадлежащее им по праву созрел и план. Операцию возглавила самая старшая — 28-летняя Люся, как наиболее опытная и пережившая уже не один заезд кассирш и закройщиц. В борьбе за своего благоверного — непутевого Женьку — Люся не единожды собственноручно драла горьковчанские патлы, как морковку с грядки.

Бить врага решили его же оружием и в его же берлоге. Вооружившись ножницами, первым делом соорудили себе шорты, наподобие городских, для чего обрезали штанины у старых джинсов. Образ дополнили треш-макияж а ля «Хеллоуин на хуторе» и бутылка водки, выпитая для храбрости в единственном на всю округу остановочном павильоне.

Старательно копируя округлый горьковский говорок, девушки отправились в лагерь, где заняли беседку у входа, и стали ждать, когда к ним начнут приставать местные, надеясь под покровом темноты сойти за студенток. Подходившим к беседке горьковчанкам тихо советовали валить, пока целы.

Ждать долго не пришлось. Колхозный УАЗик, приглушив фары, остановился аккурат напротив ворот. Уже принявшие на грудь хуторские мачо толпой вывалились из машины, шелестя пакетами с вином и конфетами. Привычно направились к беседке, влекомые поблескиванием голых ляжек.

— Девчата, вы шампанское будете или… — договорить Женька не успел, ошарашенный увиденной картиной.

Расфуфыренные в пух и прах местные барышни, подбоченившись, стояли плотной стеной, а во главе этой боевой группы — его Люся в шортах, но в каких?! Окинув взглядом разъяренную супружницу, Женька сразу понял, из чего сделана суперсексуальная обновка. Эти выбеленные до голубизны, с рваными коленями, джинсы обошлись ему в баснословную сумму, о которой жене знать не стоило. Более того, на эти пока еще ни разу не надеванные джинсы у Женьки были определенные надежды касаемо «Родника». Однако сроду не носившая брюк молодая хуторянка не придумала ничего лучшего, как обрезать модные мужнины штаны. Нашла в шкафу, как думала, самые старые и изношенные. «Фу-у-у, да они все линялые, потертые, а на коленях вообще дыры, и чего не выкинул такое тряпье?» — думала Люся, кромсая ножницами брендовую вещь. Именно ее остатки онемевший Женька наблюдал теперь на супружнице — бумеранг настиг своего героя, но вернулся уже без конфет и шампанского.

«Старею, пора завязывать»,— падая на колени перед Люсей, Женька почувствовал, как острый гравий впивается в кожу и подумал: все же хорошо, что не надел сегодня новые джинсы.